In vino veritas: От Гомера к Хайяму, Сковороде и Шевченко

In vino veritas: От Гомера к Хайяму, Сковороде и Шевченко 31 Июль 2012


Леонид Ушкалов, Харьков, газета «Україна молода», 10  июля 2012 г, перевод с украинского: Владимир Пукиш

 

Вряд ли ошибусь, если скажу, что вино и поэзия неразделимы. Точнее, вино – это настоящая «кровь поэзии». Вино здесь означает решительно все: Бога и дьявола, душу и тело, любовь и ненависть, память и забвение, а еще – наслаждение, дружбу, грех, жертвенность, свободу… Что такое наполненный до краев бокал? Ясное дело, – полнота бытия, пьянящая любовь. А что символизирует бокал выпитый? Печаль о том, что прошло. Хотя, впрочем, и полный бокал может являться символом преходящего. Писал же когда-то Иван Максимóвич: жизнь – это полный кубок, падающий и разлетающийся на осколки от малейшего нашего неосторожного прикосновения.

Кроме того, хмельное вино испокон веков было неисчерпаемым источником поэтического вдохновения. Уже Гомера можно смело назвать воспевателем вина. И даже весьма и весьма умеренный Гораций, ссылаясь на отца афинской комедии Кратина, бывшего рьяным почитателем веселого бога Бахуса, говорил: «Песня, если ее написал тот, кто пьет только воду, / …он не утешится / Ни долголетьем, ни славой».  Да я и не знаю, был ли на родине Горация хоть кто-нибудь, кто бы пил только «голую воду». Вряд ли. Помните, чем потчевали нашего славного пилигрима Василя Григоровича-Барского, когда он путешествовал по дорогам Италии? Вином и хлебом. Как на причастии. Кстати, кое-где ему разжиться хлебом было гораздо труднее, чем вином. И разве так ведется в одних только Греции и Италии? Отнюдь. Вспомним хотя бы Омара Хайяма. <…> А ровно за полвека до того, как родился Хайям, в Киеве могущественный и мудрый князь Владимир не захотел принять ислам по той простой причине, что тогда нельзя будет пить вино. «Руси веселие есть питие, – сказал он, если верить Нестору, – не можем жить без оного». И староукраинские поэты, ясное дело, были согласны с великим монархом. Имею в виду и княжьих бардов (вспомним образ «синего вина» в «Слове о полку Игореве»), и неизвестного автора думы «Ой полем, полем Килиїмським…», чьи строки «Медом шклянкой / И горилки чаркой» любил цитировать Шевченко, и шумное племя бродячих поэтов-школяров, столь похожих на западных вагантов. Только если вагантов за их страсть к вину называли «вакхантами», то наших поэтов-школяров – «пиворезами». А столица «пиворезов» город Короп на Черниговщине имел когда-то статус «горилкородного». А как же иначе, если во времена Ильи Турчиновского, ярко изображенные им в автобиографии-«пикареске»[1], здесь ежегодно производили по 75 тысяч ведер горилки, или даже более того! Даже отшельник и аскет [Григорий] Сковорода очень любил вино. Правда, в отличие от своих братьев-«пиворезов», он предпочитал изысканные марки. В юности философ смаковал токайское вино, пребывая целых пять лет в составе возглавляемой генерал-майором Федором Вишневским Токайской комиссии, занимавшейся закупками вин для императорского стола. Золотистое и дорогое токайское вино считалось тогда «вином королей»[2], хоть его любили тогда и такие властители дум, как Вольер или Гёте. А в старости Сковорода, кажется, больше всего уважал вина с острова Скопелос в Эгейском море. Эти вина с незапамятных времен и поныне славятся своим неповторимым вкусом. Впрочем, он не отказывался и от чего-нибудь более обычного. Например, в одном из писем к своему ученику Якову Правицкому философ [Сковорода] писал: «Пришли, друг мой, бочонок пива бабаевского». К сожалению, не могу сказать, каково на вкус бабаевское пиво, как не знаю и того, что такое упомянутый в притче «Убогий Жаворонок» «головичник». Возможно, это «оловина», которую словарь Памвы Беринды трактует как «напиток из ячменя, пиво», а может быть и нет. При этом Сковорода говорил, что мудрый человек, употребляя хмельные напитки, принимает во внимание «время, место, меру и личность». В ином случае совершенная «божественная комедия» непременно превращается в «комедию человеческую». «Я знаю сапожника, – с иронией писал философ, – который в течение двух или трех месяцев свято придерживался правила не пить сивухи, но по окончании поста за один день набрался артемовского нектара столько, сколько могли бы выпить три превеликих мула или три аркадских осла, измученные жаждой».

Впрочем, как заметит [Тарас] Шевченко в повести «Художник», так уж повелось издавна, что «у нас коли мастер своего дела, то непременно и горький пьяница». «Что бы это могло значило? – спрашивает поэт. – Ничего больше, я полагаю, как недостаток всеобщей цивилизации». Хотя, с другой стороны, здесь не все так просто, как может показаться на первых порах, – продолжает он [Шевченко], – «и между цивилизованными нациями люди, выходящие из круга обыкновенных людей, одаренные высшими душевными качествами, всегда и везде более или менее были чтителями, а нередко и усердными поклонниками веселого бога Бахуса. Это уже, должно быть, непременное свойство необыкновенных людей». Взять хотя бы гениального математика Михайла Остроградского. Как-то раз, говорит поэт, мы с ним обедали в ресторане, и за столом Остроградский не пил ничего, кроме воды. «Неужели вы вина никогда не пьете?» — спросил я. «В Харькове еще когда-то я выпил два погребка, да и забастовал», — ответил он мне простодушно.

Немногие, однако ж, кончают двумя погребками», — с сожалением отмечает Шевченко. Но ведь Остроградский – математик, то есть «человек неувлекающийся». Что же тогда говорить о художниках, поэтах или музыкантах! недаром самого себя Шевченко назвал как-то «жрецом спиртуозностей». Он действительно знал толк в «спиртуозностях». При этом, как вспоминал Федор Лазаревский, «каждая лишняя чарка делала его только более непринужденным и вдохновенным, прибавляла больше задушевности и чрезвычайной симпатичности. Его душа всегда знала меру». Кажется, больше всего поэт любил ямайский ром – знаменитый на весь мир напиток пиратов. Правда, в отличие от пиратов, пил он ром не «наголо», а с чаем. Кроме того, Шевченко любил джин, коньяк и пунш – очевидно, гусарскую «жженку», которую готовили из спирта, фруктов и жженого сахара. Пил он также разную водку, начиная от лимоновки (водка, настоянная на шкурке лимона) и старки (традиционная польско-литовская ржаная водка, которую выдерживают в дубовых бочках, добавляя липовый цвет и листья яблони и груши) и заканчивая «роменской кизляркой» — виноградной водкой, [производившейся в городе Ромны], чье название происходит от дагестанского города Кизляр. Впрочем, поэт не отказывался ни от старинных украинских вишневок и сливянок, ни от импортного пива, отдавая явное предпочтение английским маркам. К примеру, 15 октября 1857 года он пишет в дневнике, что провел вечер в клубе, читая «Северную пчелу» и смакуя эль – светлое густое английское пиво, а в повести «Прогулка [с удовольствием и не без морали]» упоминает коричневое крепкое английское пиво фирмы Barclay & Perkins – напиток, который нелегко было достать даже в столичном Санкт-Петербурге. Что же касается вин, то тут следует назвать такие изысканные напитки, как французские «Медок» и «Шато Лафит», испанский херес, португальскую мадеру, итальянское лакрима-кристи – сладкое крепкое вино с виноградников у подножья Везувия, которое Шевченко знал не только по роману Александра Дюма «Граф Монте-Кристо». А из шампанских вин поэту больше всего, судя по всему, нравилась «Вдова Клико» – дорогой напиток не только аристократов и богатых буржуа, но и художников. Вспомним хотя бы веселый эпизод из повести «Художник». Июль 1840 года. Ученики Академии искусств гуртом пустились провожать Вилю Штернберга на пароход (он вместе с Айвазовским едет в Рим), а Григория Михайлова не смогли добудиться. Когда компания вернулась назад, Михайлов наконец-то проснулся. Друзья стали рассказывать ему, как провожали Штернберга. Он молча слушал, пока они не упомянули, что выпили на палубе две бутылки «Водвы Клико». «Негодяи! — проговорил он при слове клико. — Не разбудили товарища проводить!..» Словом, Шевченко вряд ли согласился бы со своим восторженным почитателем Чеховым, который, имея в виду именно «Вдову Клико», писал: «Не верьте шампанскому... Оно искрится, как алмаз, прозрачно, как лесной ручей, сладко, как нектар; ценится оно дороже, чем труд рабочего, песнь поэта, ласка женщины, но... подальше от него! Шампанское — это блестящая кокотка… Человек пьет его только в часы скорби, печали и оптического обмана. Он пьет его, когда бывает богат, пресыщен, то есть когда ему пробраться к свету так же трудно, как верблюду пролезть сквозь игольное ушко».

Нет. [Тарас Шевченко] слишком любил эту жизнь-праздник – пусть призрачный, пусть конечный, но все-таки праздник. Может быть, он и любил жизнь так сильно как раз потому, что остро ощущал его преходящность. Недаром его друзья говорили, что он «торопится жить». Вспомним хотя бы вот эти пронзительно-щемящие и одновременно смятенные строки:

Проходят дни, проходят ночи,

Ушло и лето. Шелестят

Сухие листья, меркнут очи,

Душа и мысли уже спят.

И все уснуло, и не знаю,

Живу ли я, иль доживаю,

Или по свету волочусь.

Уже не плачу, не смеюсь…[3]

Но как легко перебегает осенняя грусть Шевченко в настоящую оду «К радости» в стихотворении Максима Рыльского «Красное вино!»

Идут года чредой усталой.

Но надо ль тосковать о том?

Налиты до краев бокалы

Хмельным алеющим вином[4].

Вино – это не просто чудесный напиток, это жизнь и смерть в их вечном несмолкаемом танце.



[1] Пикареска (англ. picaresque) — формат игры, при котором происходящие с одними и теми же персонажами события имеют форму отдельных эпизодов, разделенных произвольным количеством игрового времени (здесь и далее – прим. перев.).

[2] Vinum regnum – rex vinorum («Вино королей – король вин!») – так назвал токайское вино французский «Король-Солнце» Людовик XІV. Эпитет этот токайские вина носят доныне.

[3] Перевод с укр. Жаннетты Акимовой.

[4] Перевод с укр. Александра Гатова.



Отзывы (0)

Пожалуйста, авторизуйтесь для того, чтобы оставить отзыв